Спускаешься по гостиничной лестнице, поворачиваешь за угол — и упираешься в магазинный холодильник, где аккуратными рядами разложены онигири. Ольга Ивашкина до сих пор в деталях помнит, какой рисовый треугольник где лежал. Этот завтрак случился в поездке по Японии, и она говорит, что не забудет его.
Ивашкина — нейробиолог и изучает память профессионально. Но если спросить её, что она ела два дня назад, ответ придётся доставать из совсем другого ящика. «Скорее всего, бутерброд и яйцо», — говорит она. Примерно.
И в этом «примерно» — вся суть. Вспомнить конкретное рядовое утро не удаётся вовсе не из-за невнимательности. Мозг просто перестаёт хранить отдельный эпизод и заменяет его обобщенной схемой. Никакой видеозаписи там нет: то, что мы помним о прошлом месяце, отчасти сконструировано заново.
А если вы не супер-мнемонник, то вы не скажете, что вы ели на завтрак месяц назад в субботу с новолунием. Но вы можете сказать, что вы вообще обычно едите на завтрак.
— Ольга Ивашкина, «Основа», 15:09
За эту работу отвечает гиппокамп — структура, очертаниями напоминающая морского конька. По сути это складка коры: черепная коробка не может раздуваться до бесконечности, поэтому в ходе эволюции мозгу пришлось сворачиваться, чтобы вместить больше нервной ткани. Гиппокамп — скорее перевалочный узел, чем несгораемый сейф. Любое воспоминание распределено по нейросети по всему мозгу: эмоциональная окраска хранится в одном месте, звуки мелодии — в другом. Некоторые воспоминания и вовсе формируются без участия гиппокампа.
Физический след памяти, энграмма, тоже не похож на застывший фотоснимок. Представьте вид сверху на толпу, где люди в красных футболках взялись за руки. Эта цепочка и есть воспоминание. На следующий день кто-то переоделся, кто-то другой надел красное, а прохожий перебросил ленту через разрыв. Цепочка продолжает существовать, но состав участников всё время меняется.
Со временем гиппокамп участвует в переиндексации этих следов: воспоминание всё меньше опирается на него и всё больше переходит в ведение коры. Образы теряют былую точность, зато лучше встраиваются в общую систему. Как далеко заходит этот процесс, Ивашкина говорит прямо: пока никто толком не знает.
На выходе получается некий шаблон со своими границами. Ивашкина вряд ли станет есть на завтрак борщ или поедет ради утренней яичницы на другой конец Москвы. Кто-то другой может каждое утро заглядывать в новое кафе, и впечатления от каждого конкретного места выветрятся, но установка «я завтракаю в новых местах, потому что это весело» останется. Отдельные утра стираются — сохраняются привычки и свойства личности.
Впрочем, некоторые эпизоды выживают. Незнакомое место, свежие ощущения или еда, которая попала «в самое сердечко» (по выражению самой Ивашкиной), остаются в памяти в своем первозданном виде. Именно поэтому японские онигири до сих пор стоят перед её глазами.
Бывают и исключения — вроде советского мнемониста Соломона Шерешевского, о феноменальной памяти которого психолог Александр Лурия написал небольшую книгу. Шерешевский удерживал в голове длинные ряды цифр и бессмысленные слова, но и подробности собственной жизни помнил поразительно ярко. Обычные будни у него не размывались. При этом его мозг был устроен совершенно стандартно, подчеркивает Ивашкина: голова у него не была больше, чем у других. Для большинства же из нас размывание — это режим по умолчанию, и только самые яркие или значимые события сохраняют четкость.
Ученые продолжают изучать, как именно происходит повторное воспроизведение следов памяти. В августе 2026 года в Journal of Cognitive Neuroscience вышла статья Николаса Хинди: согласно его данным, когда гиппокамп реактивирует воспоминание, это воспроизведение формирует обобщенную версию событий, при этом ослабляя детали конкретного эпизода.
Что же происходит, когда вы пытаетесь вспомнить свой завтрак в прошлый вторник? По мнению Ивашкиной, вы, возможно, вспоминаете то, чего во вторник вообще не происходило. Достать из памяти точное содержимое тарелки уже нельзя — мозг выдает лишь то, что вполне могло бы на ней оказаться.
