С вершины ацтекской пирамиды человеческая кровь стекала по ступеням ручьями. Головы катились без остановки, особенно в дни солнцестояния. Жрецы, которые этим занимались, ели грибы с псилоцибином не переставая — как и жрецы майя.
Михаил Вишневский — миколог, военный врач и автор более двадцати книг о грибах. Пирамиды он вспоминает, чтобы ответить на историю, которую биологи легко принимают и с трудом защищают: теорию Теренса Маккенны об «обезьяне под кайфом», согласно которой грибы сделали древних людей мягче и добрее. Если так, жрецы должны были быть самыми спокойными людьми на свете. Но никто на тех пирамидах не растворял своё эго и не отказывался от агрессии.
Пирамиды меняют то, что ты слышишь, когда в следующий раз кто-то скажет, будто психоделики делают людей добрее. Мысль Вишневского в том, что гриб не выбирает убеждение. Он выкручивает громкость того, с чем ты пришёл. Современный солдат-консерватор, получивший псилоцибин от врача, принял бы его с радостью — и не стал бы мягче. Он вышел бы из этого опыта ещё более уверенным в своих реакционных взглядах, чем вошёл.
Цепочка рассуждений Маккенны, как её пересказывает Вишневский, начинается со статьи математика Роберта Фишера. Фишер сообщал, что псилоцибин меняет работу некоторых мышц человеческого глаза, отвечающих за фокусировку. Это чистая физиология: добавь немного псилоцибина — и часть мышц сокращается. Маккенна решил, что это означает более острое зрение. У Вишневского на это терпения мало. Гриб меняет зрение, говорит он, а очевидцы врут о том, как именно, — хотя он вполне может представить, о чём они врут.
Дальше Маккенна надстроил всё остальное. В Африке случилась засуха, стада ушли, и древние люди двинулись следом. Они ели грибы, которые росли в навозе. Лучшее зрение позволяло им смотреть поверх травы. Собравшись вместе, они под действием грибов теряли эго и агрессию, становились разговорчивее и эротичнее — и из этого родились музыка, стихи, искусство и религия. Вишневскому вся эта конструкция кажется смешной с точки зрения биолога, и он говорит, что она работает против биологии.
Изъян в том, кто именно ел грибы. В психоделические шестидесятые люди, принимавшие их, уже были настроены на гармонию: против правительства, либеральны в отношении природы, хиппи. Наркотик выглядел мирным, потому что выборка была мирной.
А сейчас уже понятно, что псилоцибин оказывает такое действие на тех людей, какое у них и так уже есть, и просто его усиливает, размазывает или концентрирует.
— Михаил Вишневский, «Подкаст Глеба Соломина», 68:13
Психоделики, говорит он, — это «резонаторы». Любая слабая или похороненная мысль, которая уже сидит у тебя в голове, усиливается, как и чувство принадлежности к группе, которая думает так же. Исследование Отто Симонссона, опубликованное в Journal of Psychopharmacology в мае 2026 года, изучило три набора данных и не нашло значимых изменений в авторитарных установках после употребления психоделиков.
И всё же вердикт Вишневского по Маккенне таков: тот угадал, но по другой причине. Люди в 84 раза чувствительнее к псилоцибину, чем другие приматы. Эволюция скупа, говорит он, а перестройка вида — как перестройка самолёта в полёте. Чтобы поменять крылья, ты отрываешь кусок обшивки или выдираешь кресло, и если изменение неверное, самолёт падает. Чувствительность, повышенная в 84 раза, была оплачена — значит, она была для чего-то нужна.
Ставка Вишневского: это «что-то» — вера. Человек, съевший гриб, видит звук и слышит цвет. Ничто в этом не ощущается как вызванное извне. Ощущается как то, как всё устроено на самом деле. У учёных теперь есть для этого название — «биологически индуцированная истина», и она пришла в разум, который едва начинал мыслить. В группе тот, кто съел, возвышается над теми, кто не ел, — будущий жрец, человек, который что-то понял. Переоценить этот эффект было невозможно.
Ещё это убирает страх смерти — часть почти любой религии: ты растворяешься во всём, и конца нет, потому что не было начала. Молекуле всё равно, какую истину доставлять.
Как это работает в мозге, пока никто сказать не может. Вишневский ожидает, что биохимию распишут примерно за десять лет, хотя сам называет это чутьём.
