Чтобы добраться до суженого в сказке о Финисте — ясном соколе, девушка снашивает три пары железных сапог. Она меряет шагами леса и долы, пока наконец не находит его. А потом она остаётся там.

Ни в самой истории, ни в её финале никто даже не задаётся вопросом, не хочет ли она вернуться в родной дом.

Варвара Добровольская, доцент Института славянской культуры РГУ имени А. Н. Косыгина, обращает внимание на любопытную деталь подобных сюжетов. Мыслью об этом она поделилась в подкасте НаучДок, подчеркнув, что это скорее занятное наблюдение, чем законченная строгая теория. Достаточно разделить сказки по тому, кто именно отправляется в путь. Когда в дорогу выходит героиня, она всегда идёт за мужем и в итоге оседает на его земле. Когда же путь держит герой, он переправляется в тридевятое царство, находит царевну, но неизменно разворачивается и держит путь назад. Он всегда возвращается к своему порогу.

Читать дальше в Идеонике

В финале сказки о Василисе Прекрасной череп с горящими глазницами, принесённый от Бабы-яги, сжигает мачеху и её дочь дотла. Никто в самой сказке о них не жалеет. Доцент Института славянской культуры РГУ имени Косыгина Варвара Добровольская замечает, что читатели обычно забывают эту расправу: всем запоминается только сама Василиса, спасшаяся «славная девочка».

В эфире подкаста «НаучДок» Добровольскую спросили, отражают ли подобные сюжеты реальный крестьянский быт, и она ответила коротко. Это была скорее реплика на полях, чем научная теория, но она отлично объясняет, откуда взялся образ вечно жестокой мачехи. Русские сказки буквально переполнены родственниками, которые ведут себя отвратительно — по выражению исследовательницы, строят «пакость за пакостью». Мачеха среди них — самый известный пример, и Добровольская предлагает взглянуть на неё через правила традиционного брака.

Всё упирается в то, откуда пришла новая жена. Если мужик берёт женщину из своей деревни, из своего же рода, то ребёнок мужа для неё уже свой. Это племянница, дочь сестры или родственница по материнской линии: уговаривать любить её никого не нужно.

Читать дальше в Идеонике

Где-нибудь в окрестностях Бордо девочка в красном чепчике собирает гостинцы для приболевшей бабушки: берет бутылку красного вина, глиняный горшочек с паштетом и отправляется в путь через лес.

А теперь представьте, предлагает доцент Института славянской культуры РГУ имени А. Н. Косыгина Варвара Добровольская, что этот лес тянется до самой России. Что произойдет с корзинкой по дороге? На границе Франции и Германии паштет моментально исчезнет — его место займет квашеная капуста, а вино посветлеет, ведь рейнские вина традиционно белые. Чуть дальше в путь отправятся колбаски, а вино уступит место пиву. Еще восточнее появятся горилка, шкварки, картофельная бабка и квас. К тому моменту, когда героиня доберется до русских деревень, нести она будет уже сдобные пирожки и крынку молока.

При этом волк останется тем же самым волком. Не изменятся ни бабушка, ни тропинка, ни сцена у кровати. Сказка из далекой страны всегда покажется нам смутно знакомой по структуре, но вот угощение в корзинке сразу выдаст кухню, на которой ее сочиняли.

Читать дальше в Идеонике

Обычный смартфон без труда вместит записи всех серьезных гроссмейстерских партий в истории шахмат. Если отбросить бесконечный сетевой блиц, наберется меньше пяти миллионов игр. Добавьте сюда полную библиотеку дебютов — и на телефоне все равно останется свободное место.

Доктор психологических наук Владимир Спиридонов, заведующий лабораторией когнитивных исследований ИОН РАНХиГС, любит начинать рассуждения с этого примера. Со стороны это кажется безоговорочной победой машин, но ученый видит здесь совсем другую загадку.

Компьютеры действительно играют сильнее людей. Однако гроссмейстеры, у которых нет ни бесконечной памяти, ни мгновенной скорости перебора, умудряются играть, как с легкой иронией замечает Спиридонов, «очень прилично». За счет чего? Исключительно благодаря нашему разуму, возможности которого принципиально и жестко ограничены.

Читать дальше в Идеонике

Студент бизнес-школы на первом же модуле знакомится с таблицей: сложный выбор разбивается на строки и столбцы, а в ячейках появляются баллы. В подкасте «Мыслить как ученый» ведущий вспоминает свой тогдашний восторг: обычно запутанные задачи без очевидного ответа вгоняли его в ступор, но стоило заполнить сетку, как решение становилось понятным само собой — порой еще до подсчета итоговых сумм.

Владимир Спиридонов, доктор психологических наук и заведующий лабораторией когнитивных исследований Института общественных наук РАНХиГС, слушает эту историю и сразу соглашается: ведущий столкнулся с близким родственником так называемого морфологического ящика, и популярность этого инструмента вполне заслужена.

Суть метода проста: задачу, которая поначалу кажется мутным облаком противоречивых деталей, можно минут за 30–40 превратить в наглядную структуру. Даже если готовый ответ не появится прямо на листе, вы по крайней мере разберетесь, как именно устроена проблема. А чаще всего таблица сразу подсказывает, в какую сторону двигаться дальше.

Читать дальше в Идеонике

Представьте экран со списком слов. С первой группой вы выполняете простое задание: определяете, какими буквами набрано слово — строчными или заглавными. Со второй подбираете рифму. С третьей прикидываете, впишется ли слово в предложенную фразу по смыслу. А затем, безо всякого предупреждения, вас просят воспроизвести по памяти все слова, которые вы успели увидеть.

Это классический эксперимент канадских психологов Фергюса Крейка и Роберта Локхарта. Доктор психологических наук Владимир Спиридонов, заведующий лабораторией когнитивных исследований факультета психологии ИОН РАНХиГС, вспоминает его каждый раз, когда заходит речь о том, не делает ли нас искусственный интеллект глупее. Закономерность в опыте проявилась четко: чем сложнее была задача, тем больше слов люди запоминали — притом что специально учить список никто не просил.

Вывод из этого следует неожиданный. Строго говоря, считали Крейк и Локхарт, никакой отдельной памяти у человека нет: то, что мы привыкли так называть, — лишь осадок, остающийся после того, как мозг проделал какую-то работу. Спиридонов формулирует это предельно емко:

Читать дальше в Идеонике

В 2002 году мужчина сжал кулак в Нью-Йорке — и роботизированная рука в Рединге, в Великобритании, синхронно повторила это движение. Профессору кибернетики Кевину Уорику вживили в срединный нерв руки матрицу из сотни электродов, провода от которых выходили прямо сквозь кожу. Роборука захватывала предметы на другом берегу Атлантики, а возникающее давление возвращалось электрическим импульсом в его собственный нерв, позволяя понимать, с какой силой он сжимает пальцы.

Это был первый из трёх экспериментов Уорика, и Максим Таланов помнит каждый из них. Сам Таланов занимается нейросетями нового поколения, работает в центре нейрореабилитации на Сицилии и в институте искусственного интеллекта в Сербии. Вторым опытом Уорика стало подключение к тому же нерву дальномера: чем ближе оказывался объект, тем сильнее ощущался сигнал, благодаря чему кибернетик воспринимал расстояние почти как летучая мышь. А третьим экспериментом стала его жена.

Ей тоже вживили электроды в срединный нерв. Когда она сжимала ладонь, он физически ощущал воздействие её нервной системы на свою. По словам Таланова, эта женщина восхищает его едва ли не больше самого Уорика. Но британский ученый мечтал пойти дальше: связать напрямую не просто нервы с компьютером, а два человеческих мозга.

Читать дальше в Идеонике

Голодного кролика сажают в клетку с двумя педалями и двумя кормушками. Нажмет на левую педаль — повернется кормушка с морковью. Нажмет на правую — откроется другая. Пока кролик разбирается в правилах, электроды записывают активность отдельных клеток его мозга.

Одни нейроны включаются только при нажатии левой педали. Другие реагируют исключительно на правую. Но есть и такие, которые активируются при нажатии любой из них. Они отвечают на саму абстрактную категорию «педаль», которой, по словам нейробиолога Константина Анохина, никогда не существовало в природе кролика. Академик РАН и директор Института перспективных исследований мозга МГУ рассказал об этом эксперименте из лаборатории своего учителя Вячеслава Швыркова в подкасте «Мыслить как ученый». Новая категория родилась прямо на глазах исследователей во время обучения животного.

Анохин убежден, что человеческий мозг проделывает такой трюк постоянно и со всеми вещами вокруг. Столов, стульев или деревьев как отдельных готовых сущностей в материальном мире просто нет. С точки зрения физики они не инварианты: свойства и характеристики одного стула совершенно не обязаны повторяться в другом. Это ощущение тождества и постоянства создает сама нервная система.

Читать дальше в Идеонике

Вспомните свой последний визит к хирургу. Анестезиолог просит посчитать в обратном порядке от десяти. Вы доходите до семи или шести, а в следующий миг слышите, как медсестра зовет вас по имени, а часы на стене показывают, что прошло два часа.

Где вы были всё это время?

Константин Анохин, нейробиолог, академик РАН и директор Института перспективных исследований мозга МГУ, в подкасте «Мыслить как ученый» с Иваром Максутовым отвечает прямо: нигде. Вас не существовало.

Читать дальше в Идеонике

Представьте, что вы заходите в незнакомое здание в поисках обеда. Немного поплутав по коридорам, вы находите столовую, едите и уходите. Нейробиолог, академик РАН и директор Института перспективных исследований мозга МГУ Константин Анохин на этом простом примере объясняет, как формируется человеческая личность.

Из этой ситуации вы вынесли две вещи: утолили голод и запомнили дорогу к еде. В теории Анохина этот маршрут — новая функциональная система, то есть слаженная группа клеток и микродействий, собранная под одну конкретную задачу. Она не возникла на пустом месте, а отпочковалась от базовой системы — голода, став её «дочерью». В следующий раз, когда вы проголодаетесь, изначальный голод активирует всю эту дочернюю команду. Анохин сравнивает такую связь с кроной или веером: каждая новая система буквально вырастает из того, что уже было заложено раньше.

Отсюда следует важный вывод о том, что мы называем своим «я». Детёныш кенгуру, человеческий ребёнок и цыплёнок появляются на свет со стартовым набором систем: поесть, попить, согреться. Они одинаковы для всех особей вида и врождены не просто так — среда, под которую они создавались, оставалась неизменной сотни тысяч лет. А вот всё то, что отличает вас от соседа, нарастает позже, ветка за веткой. Наша индивидуальность устроена как дерево, и мы растим его с самого первого дня жизни.

Читать дальше в Идеонике

Спускаешься по гостиничной лестнице, поворачиваешь за угол — и упираешься в магазинный холодильник, где аккуратными рядами разложены онигири. Ольга Ивашкина до сих пор в деталях помнит, какой рисовый треугольник где лежал. Этот завтрак случился в поездке по Японии, и она говорит, что не забудет его.

Ивашкина — нейробиолог и изучает память профессионально. Но если спросить её, что она ела два дня назад, ответ придётся доставать из совсем другого ящика. «Скорее всего, бутерброд и яйцо», — говорит она. Примерно.

И в этом «примерно» — вся суть. Вспомнить конкретное рядовое утро не удаётся вовсе не из-за невнимательности. Мозг просто перестаёт хранить отдельный эпизод и заменяет его обобщенной схемой. Никакой видеозаписи там нет: то, что мы помним о прошлом месяце, отчасти сконструировано заново.

Читать дальше в Идеонике

Примерно каждые двадцать минут в палату Генри входила одна и та же медсестра и представлялась заново. Пока она стояла рядом, Генри помнил, как её зовут и зачем она пришла. Потом несколько секунд истекали, память обнулялась — и знакомство начиналось сначала.

Нейробиолог Ольга Ивашкина называет Генри Молисона самым изученным человеком в нейробиологии памяти. Он родился около 1926 года и страдал эпилепсией, которую тогдашние лекарства не могли контролировать. В 1953 году американская нейрохирургия была готова оперировать почти что угодно, и хирурги «твёрдой рукой», как выражается Ивашкина, резали при шизофрении, истерии — при всём, с чем к ним приходили. Генри удалили большую часть гиппокампа с обеих сторон, а вместе с ним — прилегающую кору и такие структуры, как миндалевидное тело. Припадки стали слабее, хотя не исчезли совсем. Зато он перестал формировать новые воспоминания о собственной жизни. Потерял он и значительную часть прошлого: примерно пятнадцать лет до операции, считает Ивашкина.

Удивительно другое — то, что сохранилось. Генри по-прежнему мог учиться новым действиям, и это важно для каждого, кто хоть раз садился на велосипед. Оказалось, что навык и память о дне, когда ты его освоил, хранятся в разных местах.

Читать дальше в Идеонике

Во Франции и Армении целые регионы когда-то включили шахматы в школьное расписание. Растить гроссмейстеров никто не собирался. Замысел был куда масштабнее: развить гибкость ума и общие интеллектуальные способности, которые помогали бы ребенку не только за доской, но и на уроках математики, физики или литературы.

Доктор психологических наук, профессор РАНХиГС Владимир Спиридонов, возглавляющий лабораторию когнитивных исследований и изучающий процессы мышления, хорошо знаком с обоими экспериментами. С самими шахматами всё прошло отлично: дети увлеклись, уровень игры заметно вырос. Но за пределы доски этот прогресс так и не вышел.

Любые надежды на то, что одно сложное увлечение автоматически прокачает весь интеллект разом, разбиваются о сухие цифры измерений. Прокачивается только само увлечение.

Читать дальше в Идеонике

С вершины ацтекской пирамиды человеческая кровь стекала по ступеням ручьями. Головы катились без остановки, особенно в дни солнцестояния. Жрецы, которые этим занимались, ели грибы с псилоцибином не переставая — как и жрецы майя.

Михаил Вишневский — миколог, военный врач и автор более двадцати книг о грибах. Пирамиды он вспоминает, чтобы ответить на историю, которую биологи легко принимают и с трудом защищают: теорию Теренса Маккенны об «обезьяне под кайфом», согласно которой грибы сделали древних людей мягче и добрее. Если так, жрецы должны были быть самыми спокойными людьми на свете. Но никто на тех пирамидах не растворял своё эго и не отказывался от агрессии.

Пирамиды меняют то, что ты слышишь, когда в следующий раз кто-то скажет, будто психоделики делают людей добрее. Мысль Вишневского в том, что гриб не выбирает убеждение. Он выкручивает громкость того, с чем ты пришёл. Современный солдат-консерватор, получивший псилоцибин от врача, принял бы его с радостью — и не стал бы мягче. Он вышел бы из этого опыта ещё более уверенным в своих реакционных взглядах, чем вошёл.

Читать дальше в Идеонике

Жёлтое байковое одеяло, диван, чьи-то руки и мягкий дневной свет из окна. Это всё, что нейробиолог Ольга Ивашкина помнит о своём дедушке — он умер, когда ей едва исполнился год. Ей кажется, что на этой картинке он держит её на руках. Она даже пыталась проверить: расспрашивала маму и бабушку, но те так и не смогли ничего подтвердить, потому что даже не помнят, лежало ли вообще в тот день в комнате то самое одеяло.

Что же это: настоящее воспоминание или семейная история, которую пересказывали столько раз, что она превратилась в зримый образ? Сама Ивашкина признаёт, что точно сказать нельзя. С точки зрения нейробиологии таких воспоминаний у неё попросту не должно быть: память о событиях первого года жизни стирается почти без следа. Если в вашей голове тоже всплывают сцены из раннего детства, они могут быть отчасти собраны из рассказов взрослых. Ивашкина объясняет, как это устроено и где может прятаться тот самый подлинный фрагмент.

В науке такое стирание называют инфантильной амнезией. Человек появляется на свет с мозгом, которому ещё далеко до завершения: лобные доли развиваются примерно до 23–25 лет, а нейронные сети перестраиваются на протяжении всего детства. Это касается и гиппокампа, где в первые годы жизни новые нейроны появляются быстрее всего. У мышат происходит ровно то же самое: связи в гиппокампе активно перекраиваются, и ранний опыт быстро забывается.

Читать дальше в Идеонике

У некоторых людей в мозге есть тонкие провода. Они там по медицинским причинам: хирургам нужно найти точное место, где активность идёт неправильно. Пока провода на месте, исследователи могут слушать отдельные нейроны. Покажите человеку мультфильм — и конкретный нейрон промолчит. Покажите другой, третий — тишина. Покажите «Симпсонов» — и он сработает.

Нейробиолог Ольга Ивашкина относит это к самым ярким находкам, полученным на таких пациентах. Те же записи выявили нейроны Дженнифер Энистон и Сиднейского оперного театра. Клетка, которая отвечает одному мультфильму и игнорирует все остальные.

Это меняет представление о том, что происходит, когда вы бросаете взгляд на жёлтое лицо на экране. Глаз не передаёт мозгу кучу одинаковых пикселей и не оставляет её как есть. Где-то выше по цепочке клетка ждёт именно этого.

Читать дальше в Идеонике